Это был не просто брак, а самый настоящий викторианский роман, со всеми положенными ему страстями, испытаниями и той особенной, целомудренной нежностью, которую нынче днём с огнём не сыщешь. История эта началась в Америке середины девятнадцатого века, когда по реке Миссисипи ещё ходили колёсные пароходы, а слово «джентльмен» значило куда больше, чем просто указание в паспорте.
Сэмюэл Клеменс, известный миру как Марк Твен, был человеком, которого приличные гостиные принимали с некоторой опаской. Он выбился в люди из низов, работал лоцманом, старателем на серебряных рудниках, газетным репортёром и вобрал в себя всё буйство молодой Америки — её напор, её грубоватый юмор и её бесстрашие. Когда он впервые увидел Оливию Лэнгдон, точнее, даже не её, а лишь миниатюрный портрет в медальоне её брата, что-то в нём дрогнуло. Черты девушки были столь чисты и нежны, что этот закалённый жизнью мужчина вдруг почувствовал себя мальчишкой.
Оливия, или Ливи, как звали её домашние, была полной противоположностью Сэмюэлу. Дочь богатого угольного магната, она выросла в тепличных условиях викторианской морали, где утро начиналось с молитвы, а вечер заканчивался чтением Библии. Её мир был миром порядка, тишины и строгих правил. И в этот мир, словно ураган с Миссисипи, ворвался высокий, нескладный мистер Клеменс с вечно дымящейся сигарой и привычкой рассказывать истории, от которых дамы краснели, а кавалеры покатывались со смеху.
Он влюбился сразу и бесповоротно. На второй неделе знакомства, когда гостил в поместье Лэнгдонов, Сэмюэл сделал Оливии предложение. И получил отказ. Девушка была очарована его умом и той дикой, необузданной энергией, что исходила от него, но благоразумие взяло верх: он был старше на десять лет, небогат, да и манеры его оставляли желать лучшего. Твен не отступился. Он сделал второе предложение — и вновь услышал «нет». На этот раз Оливия сослалась на его вольнодумство в вопросах веры.
— Я стану самым набожным человеком в мире! — пылко воскликнул Твен. — Если вы прикажете, я выучу наизусть все псалмы!
В душе девушка уже была готова сдаться, но Сэмюэл об этом не догадывался. Решив, что дело проиграно, он собрал чемоданы и приказал кучеру ехать на вокзал. И тут случилось то, что в хорошем романе называют перстом судьбы. Экипаж перевернулся. Твен, отделайся он лёгкими ушибами, разыграл настоящее тяжёлое ранение — сказывалась натура прирождённого рассказчика, неспособного упустить эффектный сюжетный поворот. Его внесли обратно в дом, и сердобольная Оливия, разумеется, вызвалась ухаживать за бедным страдальцем.
Она просиживала у его постели часами, читала вслух, поправляла подушки. А он, глядя на неё из-под полуприкрытых век, в который раз взял её за руку и прошептал:
— Ливи, я, быть может, стою на пороге вечности... Неужели вы откажете умирающему?
Она не выдержала. «Да», — сказала она тихо. И, как гласит семейное предание, мистер Клеменс немедленно пошёл на поправку.
Их супружеская жизнь стала легендой. Ливи взяла на себя роль строгого, но любящего редактора. Она правила его рукописи, смягчая слишком резкие выражения и следя за тем, чтобы даже знаменитый Гекльберри Финн не позволял себе вольностей, неподобающих юному читателю. Говорят, Твен отправил в стол более пятнадцати тысяч страниц только потому, что знал: жене они не понравятся. «Я бы перестал носить носки, — писал он в одном из писем, — если бы Ливи сказала, что это аморально».
Она же называла его «седым юношей». Действительно, его густая шевелюра поседела довольно рано, но в душе Твен навсегда остался мальчишкой, способным принести в дом бездомного котёнка или запустить воздушного змея с крыши. Их дочь Сьюзи как-то очень точно заметила: «Мама любит мораль, а папа — кошек». И это было чистой правдой.
Их дом в Хартфорде, выстроенный по проекту самого Твена и напоминавший речной пароход, был полон жизни, смеха и той особенной атмосферы, которую создают только по-настоящему любящие люди. Но жизнь, как и положено в хорошем романе, не щадила их. Они потеряли троих детей. Сына Лангдона, прожившего всего полтора года. Сьюзи, умершую от менингита в двадцать четыре года. Джин, младшую, скончавшуюся от эпилепсии. Каждая такая утрата была ударом, от которого можно было сломаться.
Но они держались вместе. Когда Твен разорился, вложив состояние в неудачный печатный станок, именно Ливи, несмотря на слабое здоровье, собрала чемоданы и отправилась с ним в кругосветное турне, чтобы он мог читать лекции и расплатиться с долгами. Она сидела в первом ряду, улыбалась ему и была его самой главной публикой, его тихой гаванью посреди бушующего моря.
А когда болезнь сердца начала одолевать её саму, Твен, этот великий насмешник, превратился в самого заботливого сиделку. Он развешивал по всему дому и в саду забавные объявления, чтобы хоть на миг вызвать её улыбку. На одном из деревьев под окном её спальни висела табличка: «Птицам строго предписывается петь с девяти утра до шести вечера. В остальное время соблюдать тишину ради здоровья хозяйки». Он пытался рассмешить её, даже когда врачи уже не давали надежды.
К пятидесятилетию Оливии Твен написал письмо, которое она хранила под подушкой до самого конца:
«Моя дорогая, любимая Ливи, каждый день, прожитый с тобой, убеждает меня в том, что мы не ошиблись, соединив наши судьбы. Ты подарила мне не просто семью, но дом. Ты смягчила мой нрав, укрепила мою душу и наполнила смыслом каждый мой час. Я люблю тебя сильнее, чем в день нашей свадьбы, и с каждым годом это чувство лишь крепнет. Давай смотреть вперёд, на наши будущие годовщины, на грядущую старость — без страха, ибо мы вместе. А вместе мы непобедимы».
Оливия Лэнгдон Клеменс скончалась в 1904 году на вилле во Флоренции. Твен держал её руку в своей до последнего вздоха. После её похорон он вернулся в Америку, но это был уже другой человек. Он прожил ещё шесть лет, написал несколько мрачных, горьких вещей и ни разу больше не смеялся тем заразительным смехом, которым когда-то смешил свою Ливи. «Я не могу без неё, — записал он в дневнике. — Весь мир стал одной большой тишиной».
Вот такова эта история. История о том, как шумный, порывистый писатель и тихая, благочестивая девушка прожили вместе тридцать шесть лет и ни разу не пожалели об этом. Секрет их счастья, если верить семейным хроникам, был до смешного прост: она никогда не пыталась его переделать. Она просто любила его таким, какой он есть. А он любил её. И этого оказалось достаточно.
